Кавказ. Выпуск XXIII. Родословное древо тюрков - Абул-Гази Багадур-хан

от него ни письма, ни вести о нем. Мать моя говорила: «Этот мулла также мне сын, как ты: побывай у него в доме; если он жив, привези письмо от него; если умер, от меня прочти за него фатиху. Если этого не сделаешь, то не прощу тебе моего молока». Вчера я просил у Мохаммед-кули-бека позволения съездить в Магаз. «Поезжай! – сказал он. Поэтому-то я и расспрашиваю о дороге на Магаз». Когда я это сказал, стоявший вокруг меня народ сказал: «Он правду говорит. Два уже года мулла не пишет писем, потому что он упал с лошади и переломил себе ногу, ныне он, когда надобно бывает ему выходить из дома, ходит только на клюшках. Он – благочестивый, святой человек; он часто рассказывал, что в Исфагани живущую какую-то женщину считает своей матерью, за то, что она двадцать лет ему мыла белье и ухаживала за ним, и он всегда посылал к ней письма и подарки. Его зовут мулла Шах-Али». Этими словами они пристыдили белобородого, возбуждавшего подозрение о нас: он уже не молвил ни разу после моих слов, которые пришлись так удачно; я без всякого опасения расспросил о прямой дороге под видом поездки к мулле Шах-Али. Тут был еще слуга сельского даруги, старик послал его к господину сказать, что в селении есть беглецы. Я, променяв две лошади, хотел еще купить себе лошадь; когда я стоял, ко мне сзади подошел человек, схватил меня за пояс – я стоял к нему спиной и не видел его в лицо – и сказал мне: «Вор! Шахов недруг!» и, дернув, повернул меня. Я взлянул ему в лицо и спросил его: «В шутку говоришь мне это, или серьезно?» – «Не шутя говорю», – отвечал он. Я ему сказал: «Тебе не жаль своего носа? Мохаммед-кули-бек, сотник, который там сидит, есть один из братьев Юсуфа-аги; у него до сего времени нет детей; шах повелел ему отправиться против джегатаев. Его супруга сказала: «Я раза четыре просила тебя сходить в Мешхед к гробнице имама Ризы, чтобы его ходатайством Бог даровал нам детей, и ты этого не сделал. Теперь ты получил случай идти туда, так возьми меня с собой. Там я поклонюсь гробнице имама. Ага отправляется туда со своей супругой». В это время проходило по дороге много верблюдов и ехали два паланкина; я, указав на них рукой, сказал: «Эти верблюды, идущие по дороге, принадлежат нашему аге; в зеленом паланкине едет его супруга; в новом желтом паланкине сидит наперсница ее; он взял ее с собой. Так тише говори, чтоб не услышал ага. Если услышит, то тебя отправит к бистамскому правителю, и тот обрежет тебе и нос и уши». Слуга подошел ко мне и, потрепав меня по плечу, сказал: «Я шучу с тобой, а ты сердишься!» и упрашивал, чтобы я извинил его, и еще пошел и принес мне блюдо винограда. После этого я променял последнюю лошадь, расспросил подробно о дороге и, узнав о ней, пустился в путь.

Совершая этот путь, я выехал в хорасанское селение Магин (Магмин). Из Магина видны были на краю Кара-кума два аула. В одном из этих аулов, который виден был среди Магинского урочища, верхушки домов имели вид хорасанских домов, а верхушки домов, стоявших на окраине песков, были тюркменской постройки. Заметив это, я сказал моим спутникам: «Те два аула, стоящие к Кара-куме, абульханских и манкышлакских тюркменов; аул, стоящий среди магинского урочища, состоит из тюркменов, подвластных кызылбашам; это узнаю я по устройству домов их: поедем в эти аулы», и туда я направил путь. Когда я подъехал к первому из этих аулов, к нам вышел молодой человек; на вопрос мой: «Какой народ живет здесь?» он отвечал: «Мы кызыл-аяки». – «Но вы прежде жили в Мангышлаке, – сказал я, – как же сюда вы попали?» Он отвечал: «Нас разорили калмыки; отняли у нас имущество; мы, оставшись, взяли себе на плечи наших детей и пешком пришли сюда. Три уже года, как мы здесь. В нынешний только год мы построили себе дома; а когда пришли сюда, то поставили себе шалаши и жили в них». – «Вблизи отсюда, – спросил я, – есть ли жители? И кто они?» Он назвал мне по имени человек шесть из поколения тюркменов Ирсари, которые мне были известны, и которых дома отстояли отсюда на два фарсанга. В это время приходит сам хозяин дома; он на мои расспросы сказал то же самое. После его слов я успокоился, увидев, что эти тюркмены и те тюркмены не таковы, чтобы задержали и выдали меня кызылбашам. Я открыл им, кто я; они меня узнали. Когда я известил о себе жителей соседних селений, все они собрались ко мне и говорили: «Нынешнюю зиму – а это было осенью – вы проживите у нас; с наступлением весны мы сделаем, что будет нужно к пользе вашей». Я пробыл у них зиму. Когда настала весна, они мне сказали: «Земли наши очень тесны, и мы живем среди кызылбашей: перейдите в Абульханские горы к тюркменскому поколению Хеке». Они переправили меня в Абульханские горы и я два года жил там среди текейцев. Оттуда я перешел в Мангышлак. Мангышлакские тюркмены перед этим временем были разорены; из них оставалось только сто семейств, но и те были в зависимости от калмыков. Калмыкии владелец, узнав о моем приходе, прислал ко мне своего чиновника и звал меня к себе. Честив меня у себя год, он проводил меня к ургенджским моим подданным.

Царствование Абульгази-хана

В тысяча пятьдесят втором году гиджры (1642 г. P. X.), в год змеи, я прибыл в свою область, к своему народу.

Спустя шесть месяцев, в начале года коня, умер Эсфендияр-хан. Через год после смерти Эсфендияр-хана, именно в тысяча пятьдесят четвертом году гиджры (1644 г. Р. X.), в начале года овцы, меня, убогого, возвели на ханский престол в Арале, как зовут ту страну, где река Аму впадает в море. За два года до того, в конце года барса, в первый день месяца хут (февраля), умер младший из моих братьев Шериф-Мохаммед-султан.

После Эсфендияр-хана осталось два сына: старший – Юшан-султан, младший – Эшреф-султан. В это время умер Имам-кули-хан, его место на ханском престоле заступил младший брат его, Надир-Мохаммед-хан. Мы у тюркменов потребовали, чтобы они выслали ко мне сыновей моего старшего брата и подчинили мне владения их; но они оказались от того и, поминая на хутбе имя Надир-Мохаммед-хана, выслали от себя Эшреф-хана. Мы открыли войну и сделали два похода на Хиву. После этого Надир-Мохаммед-хан прислал своего правителя